Make your own free website on Tripod.com

И с сентября начался мой украинский период или история вторая

Это вообще был поучительный для меня опыт попытки самоидентификации. До тех пор я могла считать себя и украинкой и русской с 50% правоты в обоих случаях, и ни к одной нации не принадлежать окончательно. Пассионаризм мне не угрожал до переезда в Канаду. А тут так уж вышло, что поселились мы первоначально в районе, где много украинцев. Их истории, их опыт, их взгляды России и всему русскому отводили вполне определенный, иностранный, если не сказать, вражеский смысл.

Меня поначалу забавляла их воинственность в их-то годы, но в то же время я находила ее естественной. Мне они были интересны другим – я действительно увидела, насколько они сильнее меня. Сколько воли у этих старушек, с трудом добирающихся до церкви, с букетами старческих болезней, с одиночеством, сторожащим их всю неделю, но приходящих в храм с радостными улыбками, при макияже, нарядно одетыми, в туфельках на каблуках.

Я вдруг поняла, что моя покойная добрейшая и тишайшая бабушка-украинка, если бы эмигрировала в своей молодости, бы точно такой: хоть умри, а сделай все правильно, терпи и не ропщи. Точно та же строгость к себе, работящесть, женственность. Рассказ про одну из них см. здесь Я гордилась ими и чувствовала свое родство с ними. Однако, что-то все же смущало и подсказывало, что такой правильной и сильной мне уже не бывать никогда, так, чтобы вставать в 5 утра, готовить обед по полной программе, отправляться на работу, вечером заниматься с детьми, стирать, шить, убирать, учить язык, в 12 падать без чувств, чтобы назавтра начать все сначала. И все это без больничных и поблажек. И всю жизнь до самой пенсии экономить, экономить, экономить.

Мой банк оказался крохотной сберкассой в полуподвале -«пивныце» церкви, вмещавшем кроме нас, актовый зал и кухню.

«Пивныця» - это место проведения праздников и «перекусок».

«Кредитивка», касса, – это отделение банка Desjardins.

Компьютер оказался операторским терминалом.

Язык общения – украинский. Садясь вечером в автобус, едва успевала прикусить язык и не поприветствовать водителя изысканным «Добрый вечир».

 Всякий разговорчивый клиент начинал со мной знакомиться по одной и той же схеме.

-А яке в тебе призвище, дiвчиноньку?

-Biтрогон, - отвечала я, уже после двух дней работы понимая, что этот вопрос неспроста.

-Яке гарне, справжне украинське призвище. А як тебе звуть?

-Наталка, -не задумываясь переводила имя, как на школьных тетрадках по-украинскому языку.

-Яке гарне iм’я. (Пауза, разглядывание, размышление.)

-А яке призвище мае твiй батько?

И все - фиаско, экзамен провален, человек с фамилией с окончанием на –ов не может быть нашим до конца.

Самый дотошный сразу поставил вопрос ребром, на котором я сломалась почище русской радистки:

-А чи розумiеш росiйську мову?

-???

Я бы так и посчитала, что меня разыграли, если бы тут же не услышала правильный ответ: «А я с трудом, еле-еле. Мне никто не верит, но это так.»

Потом как-то стала свидетельницей светской беседы двух приятельниц, одна – русская из Белоруссии, вторая – украинка и поняла, что была неправа.

-Як там ваша кiшка?- спрашивает украинка.

-Кишка? Мои кишки??? Ей подсказывают – кошка.

-А, кошка? Гарно, спасибi.

Украинка: -Кошка? Що то, кошка?

Через несколько месяцев, когда украинский снова стал родным, включая даже, казалось бы, забытые книжные обороты, от директора другого украинского банка услышала изящный комплимент: «А вы добре говоритэ НАШОЮ мовою». С ударением. Это было покруче, чем вопрос про понимание русского языка.

И стало мне в очередной смешно. Какие там к черту общий менталитет, пассионарность, самоидентификация! Их язык, их народ, их история. А ты – не настоящая.

В общем, я старалась уже не с таким энтузиазмом. Открывала, закрывала счета, переводила, принимала, выдавала деньги. Все за сногшибательную зарплату чуть выше минимальной. Параллельно продолжала учиться в университете, где все было другое, вольное, не строгое. Суббота была отдана французскому, все вечера и воскресенье – Вижуал Бейсику, остальные дни –вырабатыванию працьовитости и усердности.

 А самое трудное было – научиться отвечать по телефону. О, какие это были муки! Телефон у нас никто не любил – мало ли, вдруг по-французски говорить придется. Поэтому трубку поручали снять мне как младшему клерку младшего звена. Но какое же было разочарование у старшего звена, когда выяснилась моя полная непригодность идентифицировать клиентов, независимо от языка общения. Выжать из меня, зачем звонили, еще можно было, но кто –практически никогда, несмотря на то, что народ, как правило, представлялся. Обычно дальше, чем мужской голос- женский я в определениях не заходила. Я путала голоса наших директоров, благо, что их было много, и ставила начальство в глупое положение, ибо родные директора – материя тонкая, любят персональный подход. Если же звонили рядовые квебекуа с рядовым, как им казадось вопросом в рядовую, как им казалось, кассу, их ожидал жестокий отпор. И допрос с пристрастием, откуда узнали телефон, адрес, почему не хотят идти в другой банк, если же попадался твердый орешек и в своем упорствовании доходил до личного визита, то уходил от нас не то, что неудовлетворенный сервисом, но совершенно обескуженный.

Был такой юмористический эпизод, когда некто позвонил и спросил, есть ли у нас квотеры. Что он хотел не простые, а «юбилейные», я, конечно, не разобрала, да и мудрено было – моей задачей было не привлекать клиентов, а отпугивать, отвлекать их внимание и гасить интерес к такому объекту, как наша касса. Но он, наивный, понял только одно: квотеры есть! Через полчаса наэлектризованную предстоящим иностранным вторжением атмосферу разорвал звонок в дверь, взмыленный клиент сиял счастьем, что он нас все-таки нашел. Его долго не впускали, одна изучала физиономию в окошко, вторая готовилась нажать на кнопочку «если что», третья раскладывала стопочки 25-центовиков. Наконец, последний барьер взят, и... какое разочарование ждало бедлагу, квотеры оказались самые обычные. Одного он не мог взять в толк – почему его даже выслушать не хотели по телефону?

Проснулась я неожиданно. Пришла как-то молодая, энергичная и практичная на вид женщина и деловито поведала о паломничестве и паломниках, о неверующих и сомневающихся, о чудесах и откровениях. Она ушла, но благость еще долго оставалась, разлитая в мечтательных глазах и сонных позах сотрудниц. Александр Островский, «Гроза»: «Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем. Еще хорошо, что добрые люди есть: нет-нет да и услышишь, что на белом свете делается; а то бы так дураками и померли.» И вот тут я поняла, что на этом мой украинский период заканчивается.